«Только красивая операция даст хороший результат»

Профиль эксперта

Андрей Вадимович Королев – сооснователь, главный врач и медицинский директор клиники MARS (Москва), хирург-травматолог-ортопед, доктор медицинских наук, профессор. Ведущий российский специалист по спортивной травматологии и артроскопической хирургии суставов, один из пионеров развития артроскопических методик в России. Президент Ассоциации спортивных травматологов, артроскопических и ортопедических хирургов и реабилитологов (АСТАОР).

Общий стаж работы – 36 лет.

Образование и квалификация:

1985 г. – высшее медицинское образование по специальности «Лечебное дело», Первый Московский медицинский институт им. И.М. Сеченова.

1987 г. – ординатура по специальности «Хирургия», Московская медицинская академия им. И.М. Сеченова.

1990 г. – аспирантура по специальности «Хирургия», Московская медицинская академия им. И.М. Сеченова. Научный руководитель – академик М.И. Перельман.

1990 г. – присвоена ученая степень «Кандидат медицинских наук». Диссертация: «Аллотрансплантация трахеи: клиническое и экспериментальное исследование».

2004 г. – присвоена ученая степень «Доктор медицинских наук». Диссертация: «Комплексное восстановительное лечение пациентов с травмами и заболеваниями коленного сустава».

2005 г. – профессор кафедры травматологии и ортопедии, РУДН.

2006 г. – присвоено ученое звание «Профессор».

Международное обучение и стажировки:

1992–1994 гг. – стажировка по хирургии и травматологии-ортопедии в клинике Инненштадт Людвиг‑Максимилианского университета (Мюнхен, Германия) под руководством профессора Леонарда Швайберера, в период активного становления артроскопической хирургии суставов в Европе.

Опыт работы:

1990–1992 гг. – врач-хирург, старший научный сотрудник академической научной группы при академике М.И. Перельмане, Российский научный центр хирургии.

1994–2001 гг. – врач-травматолог-ортопед, доцент, кафедра травматологии и ортопедии, РМАПО.

2001 г. – настоящее время – врач-травматолог-ортопед, профессор, кафедра травматологии и ортопедии, РУДН.

2002–2024 гг. – главный хирург-травматолог-ортопед, ГК «Европейский медицинский центр».

2009– июль 2024 г. – сооснователь, главный врач и медицинский директор, Европейская клиника спортивной травматологии и ортопедии (ECSTO), ГК «Европейский медицинский центр».

июль 2024 г. – наст. вр. – главный врач и медицинский директор «Олимп Клиник МАРС».

Общественная и научная деятельность:

• Президент Ассоциации спортивных травматологов, артроскопических и ортопедических хирургов и реабилитологов (АСТАОР)
• Член Американской академии хирургов-ортопедов (AAOS)
• Член Европейского общества спортивной травматологии, хирургии коленного сустава и артроскопии (ESSKA), член Комитета по спортивной медицине
• Член Международного общества артроскопии, хирургии коленного сустава и ортопедической спортивной медицины (ISAKOS), член Комитета по артроскопии и хирургии плечевого сустава
• Член Российского артроскопического общества (РАО)
• Член редколлегии журналов «Вестник травматологии и ортопедии России» и KSSTA Journal

Автор нескольких монографий, глав в монографиях (включая международные) и более 200 научных работ. Научный руководитель 2 докторских и 12 кандидатских диссертаций.

Регулярно выступает в качестве лектора, модератора и организатора на международных и российских конгрессах, симпозиумах и конференциях по травматологии, ортопедии и спортивной медицине.

«У МЕНЯ БЫЛ АБСОЛЮТНЫЙ КАРТ-БЛАНШ»

– Каким был ваш путь в травматологию и спортивную медицину?

– Я был учеником академика Михаила Израилевича Перельмана, и был увлечен торакальной хирургией. Моя первая диссертация была посвящена пересадке трахеи. Это была очень интересная работа, ведь трахея на 70% состоит из хрящей, и хрящ стал моей любовью на всю жизнь. Я провел сотни экспериментальных операций на животных – от крыс до собак, работал с микрохирургическими техниками. Представьте: диаметр трахеи у крысы всего 1,5–2 мм, чтобы ее сшить, нужны нитки 8-9 нулей, которые почти не видны глазом.

Но в 90-е годы торакальная хирургия в Москве начала умирать по экономическим причинам. Пациенты из бывшего Советского Союза перестали приезжать, финансирования не было. Именно тогда меня пригласили читать лекции в Европу, а потом профессор Леонард Швайберер из Мюнхена (возглавлял кафедру хирургической клиники и поликлиники клиники Innenstadt при LMU в Мюнхене) предложил поучиться. Он нашел для меня стипендию и место для проживания. Я поехал с мыслью продолжить работу в сосудистой хирургии.

Но когда я приехал, профессор посоветовал мне выбрать травматологию. Он сказал: «В торакальной хирургии мы вас ничему не научим, ваш учитель профессор Перельман блестящий хирург, вы уже видели топовый уровень. А вот травматология в России и в Европе – это просто небо и земля». Это реально было так. Что еще важнее, я оказался в клинике именно в тот момент, когда во всей Германии начала интенсивно развиваться артроскопическая хирургия. Наша клиника была одним из ключевых центров по развитию спортивной травматологии в стране. Фактически я попал в самое начало этого направления в Европе. Ребята, с которыми я тогда работал, стали профессорами и руководителями крупных клиник. А кто-то, к моему ужасу, уже на пенсию вышел.

– Вы вернулись в Москву в середине 90-х. Это сложное время, тем более для развития нового направления. 

– Мне выпала возможность оказаться в самом начале развития артроскопической хирургии и спортивной травматологии в России уже здесь, в Москве. Я приехал сюда молодым и уже довольно опытным специалистом, и буквально оказался посреди необъятного поля, которое надо было вспахать и засеять. Мы вместе с братом в Германии купили на свои деньги артроскопическую стойку, кстати, она стоила как хорошая машина. И это себя оправдало. На несколько лет я оказался на кафедре травматологии и ортопедии РМАПО, затем перешел на кафедру Российского университета дружбы народов.

У меня был абсолютный карт-бланш. Очень мало клиник в Москве занимались артроскопической хирургией, а я консультировал по немецкому принципу: раз в неделю, по средам, от часа дня до последнего пациента. Когда консультации дошли до 9 часов в день по 20 минут на пациента, я начал брать учеников и организовывать процесс. С первого дня я взял секретаря. Потому что в Германии я увидел, что наличие секретаря увеличивает эффективность доктора кратно.

– Как изменился уровень российской травматологии, в частности артроскопии, за эти годы?

– Если говорить о динамике, то сначала на наших курсах и конференциях были популярны примитивные вещи: как делать артроскопию, как укладывать пациента, какие инструменты использовать. А если посмотреть на сегодняшние конференции, то уровень докладов не отличается от ведущих европейских и мировых.

С точки зрения доступности медицинской помощи в масштабах всей страны ситуация значимо улучшилась – государство участвует в лечении сложной патологии, есть квоты на высокотехнологичную медицинскую помощь – эндопротезирование суставов и артроскопические операции. Особенно хорошо обстоит дело в Москве и крупных городах, в небольших сложнее, но все равно это можно сделать. У нас есть доступ к правильным имплантатам, технологиям, методикам операций. Уровень за 30 лет вырос кратно.

Помните в «Маленьком принце»: если ты хочешь стоять на месте, ты должен быстро бежать. Если хочешь двигаться вперед, надо бежать еще быстрее. Точно так же устроена медицина. Ты должен успевать за новостями, конгрессами, публикациями, за новой хирургической техникой, за российскими и международными конференциями. И обязательно выступать самому, чтобы доносить знания до аудитории.

– Что сейчас вас увлекает с точки зрения развития технологий?

– Мы стараемся внедрять все современное, что появляется на рынке. Из наиболее реального мы ждем технологий, которые помогут улучшить заживление и восстановления хряща локально. Сейчас мы используем, например, активированную плазму: берем собственную кровь пациента, выделяем наиболее активную ее часть и вводим в место, где произошел разрыв. Это стимулирует заживление.

К революционному можно отнести то, что появилось совсем недавно: в одном из университетов выделили ген, который отвечает за старение всего организма. Если этот ген притормозить, весь организм начинает стареть медленнее, в том числе и хрящи. Конечно, хочется иметь в своем арсенале нечто, что изменит ДНК процесса и остановит его. Не просто таблетками глушить симптоматику, а воздействовать на сам процесс. Вот это было бы прорывом.

«Я МЕЧТАЛ ПОСТРОИТЬ ПОЛИФУНКЦИОНАЛЬНУЮ КЛИНИКУ»

– «Олимп Клиник МАРС» – не первый ваш проект. Что в этом центре вам удалось реализовать принципиально нового и особенно важного по сравнению с предыдущими клиниками?

– Да, раньше был другой проект – Европейская клиника спортивной травматологии и ортопедии. Эта клиника была полностью мной придумана, я с готовым проектом искал возможность реализовать его и это удалось сделать вместе с инвесторами Европейского медицинского центра. Мы работали на протяжении многих лет и достигли определенного успеха и репутации. Со временем взаимодействие с инвесторами начало меняться, что подтолкнуло меня к новому проекту.

Организационно я строю работу на основе большого опыта европейских и американских клиник. Я всю жизнь очень любил и до сих пор очень люблю смотреть другие клиники: как, где что устроено. Ты всегда можешь увидеть что-нибудь полезное. Например, в свое время в США я познакомился с одним известным профессором. Это был его последний год перед пенсией. Я про него знал и мне очень хотелось посмотреть, как он работает, консультирует, оперирует. И привез оттуда несколько лайфхаков консультативных, о которых я раньше не подозревал. В Европе они не были распространены.

Один такой лайфхак про скорость прохождения консультации, как с точки зрения коммуникации с пациентом, так и технической организации приема. До консультации ассистенты открывают снимки, ты быстро смотришь, потом приходишь к пациенту, ты уже готов. Компьютер размещен на высоте человеческого роста, чтобы не тратить время на «сел и встал». И так далее. В итоге получается, что за один час можно посмотреть кратно больше пациентов. 

Я мечтал построить полифункциональную клинику с большим количеством специалистов. Один доктор не может знать все. Хотел, чтобы можно было быстро собрать консилиум, а не вызывать кого-то из другой клиники, а решить здесь и сейчас. У нас сегодня была такая ситуация: нужно было быстро собрать кардиологов, терапевтов, анестезиологов, хирургов, понять, можем мы оперировать или нет. За 15 минут приняли взвешенное решение: оказалось, можно.

– Как принцип полифункциональности отражен в инфраструктуре клиники?

– В одном здании находится отделение экстренной помощи с большим смотровым залом, есть отдельный вход, шоковая операционная. Отделение лучевой диагностики мы рисовали сами, буквально по миллиметрам. Есть комнаты для переодевания пациентов перед процедурой, где можно поменять одежду на безопасную для МРТ, оставить металлические вещи. Далее проводится исследование, и пациент через сквозную дверь выходит. Раньше такого не было, и мне во всем хотелось обеспечить комфорт пациента и сотрудников.

У нас мощная круглосуточная рецепция, кафе, несколько этажей амбулаторной клиники, а также операционные и стационар. Нам удалось создать все возможности для работы хирургов. Ведь пациенты разные, особенно, если это человек в возрасте и с неким терапевтическим букетом, то во время операции нам надо точно знать, что все органы и системы работают адекватно. Для этого у нас есть госпитальные терапевты, которые обследуют, определяют возможность проведения операции и полностью готовят пациента к ней.

Сам операционный блок очень комфортный. Мы каждое помещение рисовали сами, и все сконструировали так, как считаем правильным, вплоть до цвета стен. Ведь единственное место, где хирург ментально отдыхает, – это операционная.

И самое важное – это реабилитация. Это фантастическое преимущество, потому что я могу доверять реабилитологам, которые четко знают мои принципы. Неопытный или слишком амбициозный реабилитолог может оторвать и испортить все, что ты пришил пациенту. У нас реабилитационным направлением руководит доктор Денис Ильченко – один из ведущих российских реабилитологов, который начинал свою карьеру как травматолог‑ортопед. Он понимает ту грань, когда нужно консервативное лечение, а когда операция, и какая в дальнейшем должна быть реабилитация.

– То есть с точки зрения концепции, это многопрофильная клиника с центром компетенции в травматологии, спортивной медицине и реабилитации?

– Да, концепция такая, совершенно точно. Ты не можешь создать клинику «все обо всем».  Есть такие примеры в Москве, эти клиники не выстреливают. Они лечат все, но в то же время ничего. Большая текучесть кадров, и если туда придешь, то у тебя возьмут какие-то анализы, послушают, пощупают. Но этот проект не станет ведущим, не будет на слуху. Чтобы клиника занимала ведущие позиции и в ней хотели работать адекватные специалисты по всем направлениям (и можно было позвать для лечения любого специалиста), в ее резюме должны быть несколько лидирующих направлений. В нашем случае – это травматология, ортопедия и реабилитация.

– Как у вас с загрузкой клиники, с учетом того, что проект совсем новый?

– За полный год работы мы провели уже более 1,5 тысячи операций разного профиля, но, конечно, травматология и ортопедия – это флагманское направление, довольно большой поток пациентов приходит именно потому, что знают меня. На старте это очень помогает. Развиваем медицинский туризм, раньше иностранных пациентов в моей практике, конечно, было больше, но с возобновлением прямых перелетов между странами этот поток восстановится.

«ПЯТЬ РАЗ В НЕДЕЛЮ ФИТНЕС, ДВА РАЗА В НЕДЕЛЮ ПОЛУМАРАФОН»

– Когда говорят «спортивная медицина», возникает ощущение, что это только про спортсменов. Фокус немного смещается. Кто ваши основные пациенты?

– У нас несколько ключевых групп пациентов. Первая – молодые спортсмены. Есть виды спорта, которыми занимаются детьми: фигурное катание, художественная гимнастика, балет. Школа в России сильнейшая, это большие молодцы и трудяги. Родительские амбиции, конечно, имеют значение, но решающим остается собственный интерес ребенка: если ему действительно нравится этот вид спорта, он способен выдерживать колоссальные нагрузки.  Иногда организм не выдерживает их, и мы приходим на помощь.

Вторая группа: профессиональные спортсмены, которые зарабатывают деньги своим видом спорта.

Третья большая группа включает людей, которые занимаются спортом для себя. Это может быть рекреативно, один-два раза в неделю. Но есть мужчины плюс-минус 40 лет, которые выстроили свой бизнес, появилось свободное время, и они занимаются пять раз в неделю фитнесом, два раза в неделю бегут полумарафон, раз в две недели марафон, а то и Iron Man на Гавайях при температуре около 50 и влажности 100%. Такие люди тоже к нам попадают.

И четвертая, так скажем, возрастная группа, когда суставы изнашиваются со временем от больших нагрузок и перегрузок. Этих пациентов невероятно много, и они недодиагностированы. Живут, страдают до последнего момента. Кто-то приходит на диагностику и лечение пораньше, чтобы понять, какие меры профилактики нужны. А кто-то терпит до последнего.

– Сейчас очень много клиник занимаются амбулаторным лечением, инъекциями в суставы, и нередко это фактически единственная методика в их пуле. Возможно, в этом причина, что часть пациентов так долго идет к операции.

– Если ты занимаешься только консервативным лечением, то рано или поздно превращаешься в «инъекционного» доктора. Не значит, что инъекции не надо использовать, мы тоже их много используем. Но должна быть грань, и определить ее возможно только обладая большим опытом и имея возможность работать в мультидисциплинарной команде.

– Расскажите, как проходит путь пациента, особенно если он из другого региона или страны?

– Многие пациенты сначала обращаются для дистанционной консультации. Мы общаемся по телефону или видеосвязи, пациент видит клинику, общается с доктором, получает письменное заключение и принимает решение о том, приезжать ли к нам на операцию. Я говорю на английском, немецком и французском языках. У нас есть специальный госпитальный отдел, который разговаривает на нескольких языках – польском, хорватском, болгарском, чешском, арабском. Если не хватает собственных знаний, всегда есть Google-переводчик, который может аудио перевести.

Алгоритм такой. День операции – это день ноль. За пять дней до операции человек сдает все анализы. За три дня – встречается с анестезиологом и терапевтом. Если нужно что-то доделать, доделываем за день-два. Утром в день операции госпитализируем, оперируем. Две-три ночи после операции пациент у нас, потом пару дней дома. Где-то через неделю начинается реабилитация с нашей командой.

– Кто ваша целевая аудитория с точки зрения ценового сегмента?

– Наш контингент – это upper middle class, их дети и родители. Я всегда был противником клиник для супербогачей. В Москве была попытка создать такой проект лет десять назад – концепция была в суперэлитных палатах и докторах, которых будут привозить за бешеные деньги. Но я убежден, что лишние 100 евро не заставят доктора с гигантским потоком пациентов мчаться куда-то. В общем, та клиника даже не открылась.

– Тем не менее, с точки зрения дизайна, клинику можно отнести к премиальному сегменту.

– В архитектуре есть прекрасный принцип: польза, прочность, красота. Это должно лежать в основе и клиники, и любого здания. Мой дедушка, Сергей Павлович Королев, всегда уделял большое внимание эстетике космических аппаратов. Он говорил, что только красивое изделие будет адекватно работать в космосе. Продолжу эту мысль: только красиво выполненная операция даст хороший адекватный результат. Если ты так-сяк чего-то нашил, результата не будет.

И только когда пациент находится в красивых условиях, в красивом интерьере, ему помогают красивые сотрудники рецепции, он оказывается в красивом стационаре, в красивом операционном блоке, занимается с опытными реабилитологами в красивом зале – его результат будет лучше. Мы поднимаем пациента на высокий уровень. Он видит, что к нему относятся с уважением, что клиника построила для него прекрасные помещения. Это базовый принцип любого международного госпиталя.